(Окончание)

4

В вихре событий пронеслась первая неделя. Январским студеным вечером ее, как обещали, прокатили на санях, прицепленных к автомобилю. Другой раз, утром, закутанная в шубу, она каталась на санках с ледяной горы у загородного клуба; она даже отважилась скатываться на лыжах, расплачиваясь за секунды сладостного парения радостным позором зарыться в сугроб. Зимние забавы ей определенно нравились, исключая прогулку на снегоступах по слепящей равнине, на которую бледным желточным оком взирало солнце. Но она скоро поняла, что ей подсовываются детские развлечения, ей подыгрывают, что весело ей одной, а остальные смеются за компанию.
Наконец, сама фрау Содерлинг - ее Мария Хосе определенно не переносила. Первоначальное сходство с яйцом довершили надтреснутый голос и разболтанная осанка - Мария Хосе всерьез думала, что фрау Содерлинг разведет на полу яичницу, если, не дай бог, упадет. Вдобавок фрау Содерлинг была как бы символом кровной неприязни к чужакам. Марию Хосе она звала "Мария", и ничто не могло разубедить ее в том, что двойное имя - это вовсе не какое-то малоинтересное прозвище: для Марии Хосе это усечение ее имени казалось такой же непристойностью, как выйти на люди полуодетой. Она любила свое имя, и от "Марии" ей делалось тошно.

5

Ночь выдалась особенно холодная. Накануне нечаянная оттепель почти расчистила улицы, но сейчас снова поперек мела поземка, и уже было не продохнуть от снежной крошки. Вместо неба над головой угрожающе нависало что-то набрякшее, распяленное между крышами, и было ясно, что скоро густо повалит снег, и ни на минуту не стихал северный ветер, студивший уютное тепло освещенных окон. Какой все-таки унылый город, думала Мария Хосе, просто ужас.
Ночами ей порою казалось, что здесь не осталось ни единой живой души, что все давно вымерли и только пустые освещенные дома ждут, когда их укроют могильные холмики мокрого снега. Господи, неужели ее могилу тоже когда-нибудь занесет снегом! Всю бесконечно долгую зиму лежать под этими огромными сугробами, и никто даже камня над ее могилкой не углядит. Нет, свою могилу она видела заросшей цветами, обласканной солнцем и дождем. И на этот холод променять свою весну - с сиренью и томящей негой в сердце? Сначала потерять весну, потом и душа остынет.
В шесть вечера они поехали смотреть дом изо льда. Снег налетел колючим порывом, и мгновенно заиндевевшая машина стала выглядеть, как усталая, понурая лошадь.
- Роб, она замерзла, - испугалась Мария Хосе.
Минут через десять свернули, и цель поездки предстала их глазам. На высоком холме, ярким зеленым контуром вычерченный на сумрачном небе, стоял ледяной дворец. Он был в три этажа, с башенками и бойницами, с узкими прорезями окон, забранных ледяными пластинами, и огромный его центральный зал был насквозь высвечен морем электрических огней. Мария Хосе нашла под меховой полостью руку Робина и крепко вцепилась в нее.
- Какая красота! - в восторге выкрикнул он. - Бог мой, какая красота! С восемьдесят пятого года такое здесь видят впервые.
А ее ужаснула мысль, что этого не было с восемьдесят пятого года. Ведь лед - он призрак, и, значит, этот дом населяют призраки восьмидесятых годов, без кровинки в лице и седые от снега.
- Пойдем, пойдем, - торопил Робин.
Она выбралась за ним из машины, с трудом открыв замерзшую дверь, и подождала, пока он снимал дворники, чтоб не примерзли, и накрывал чехлом переднее стекло.
Народу собралось уже порядочно, все в шубах и овчинных тулупах, снег повалил крупными хлопьями, и, чтобы не разбрестись в белой пелене, приходилось перекликаться.
- 15 метров высоты, - на ходу объяснял Робин какому-то закутанному спутнику. - Общая площадь шесть тысяч квадратных метров.
До нее долетали обрывки разговора:
- Главный зал... Толщина стен от пятидесяти до восьмидесяти сантиметров... ледяной подвал почти в триста метров... Финн, который все это построил...
Попав внутрь дворца, Мария Хосе была очарована загадочностью отвесных прозрачных стен. В громадной сверкающей пещере она присела на деревянную скамью, и давешняя тоска отпустила ее. Робби прав - это красиво, ее взгляд неторопливо скользил по гладкой поверхности стен, сложенных из глыб чистейшего льда, излучавшего опаловый свет.
И тут выключили электричество; лед как бы обтаивал тишиной, она все сгущалась вокруг. В темноте Мария Хосе еще различала белое облачко своего дыхания и смутные пятна лиц у стены напротив.
Музыка оборвалась жалобным всхлипом, и снаружи донеслось мощное пение и мерный шаг построенных в колонны спортивных клубов. Хор нарастал, словно победный гимн викингов, шествующих по древней земле, он накатывал крепнущим звуком; вот темноту пунктиром вспорола цепочка факелов, за ней другая, третья, и, отбивая сапогами шаг, втянулась длинная процессия одетых в плотные серые куртки мужчин, перебросивших через плечо снегоступы, и пение, гулом восходившее из ледяного колодца, вздувало и рвало языки пламени.
- Пошли! - крикнул Робин. - Пока есть свет, нужно посмотреть лабиринты в подвале!
Все поднялись и заспешили к наклонно уходящему вниз коридору, Робин и Мария Хосе, взявшись за руки, впереди. Внизу коридор кончался ледяной камерой, где потолок был так низок, что пришлось согнуться и разнять руки.
Она еще не успела сообразить, что в комнату выходят несколько слепящих глаза галерей, когда Робин нырнул в одну из них и стал быстро таять в призрачно-зеленом свете.
- Робби! - крикнула она.
- Иди сюда! - отозвался он.
Она огляделась - никого: видно, их спутники решили вернуться домой, сейчас они уже наверху, плутают в метели. После минутного колебания она побежала за Робином.
- Робби! - отчаянно закричала она.
Она пробежала метров десять - поворот. Кажется, слева издалека донесся слабый голос, и, потеряв голову, она побежала влево. Опять поворот, еще две уходящие вдаль штольни.
- Робби!
Ни звука в ответ. Она уже решила бежать, никуда не сворачивая, потом, охваченная холодящим ужасом, стремительно повернула обратно.
Поворот, только тот ли? Она побежала налево, сейчас должна быть та длинная низкая комната. Но вместо нее еще одна хрустально мерцающая галерея, которая упиралась в темноту. Мария Хосе снова крикнула, но стены глухо и безучастно оттолкнули от себя звук. Вернувшись назад, она еще раз свернула и попала в коридор пошире.
Её зимние сапоги обледенели, идти было скользко, и Мария Хосе, раскинув руки, упиралась в стены, липкие от холодной слизи.
- Робби!
Прежнее молчание в ответ. Ее голос поаукался с самим собой и пропал в глубине перехода.
Потом сразу погас свет и настала кромешная темнота. Она коротко вскрикнула и, обмирая от страха, споткнулась о какой-то бугорок. Упав, она, видимо, разбила левую коленку, но сейчас это был пустяк, и даже страх потеряться отступил перед тем ужасом, который сдавил ее. Она была одна, наедине с настоящим одиночеством Севера, каким веет от затертых арктическими льдами китобоев и необозримых нехоженых равнин без жилого дымка, усеянных белыми костями первопроходцев. На нее пахнуло ледяным дыханием смерти, еще немного - и уже не высвободиться из ее цепких рук.
С безумной, отчаянной решимостью она вскочила и кинулась в темноту. Надо выбраться. Ведь если ее не найдут еще несколько дней, она замерзнет насмерть и так и будет лежать замурованная во льду, такие случаи были, она читала где-то, что в мерзлоте тело сохраняется долго, пока не растает сам ледник. А Робби не схватится, он наверняка решил, что она уехала с остальными, и раньше завтрашнего дня никто не будет о ней беспокоиться. Она обреченно дотронулась до стены. Сколько они говорили - восемьдесят сантиметров, восемьдесят сантиметров толщины, боже мой!
С обеих сторон подступали какие-то шорохи, скользили тени – или привидения, бестелесные слуги Снежной Королевы, которые были у себя дома и в этом замке, и в этом городе, вообще на Севере.
- Придите же кто-нибудь! - громко взмолилась она.
Ник Альмагро - он бы ее услышал, и он бы не бросил ее здесь одну, не дал превратиться в сосульку. За что? Она такая веселая, всему, глупышка, радовалась. Радовалась теплу и солнцу, любила свой городок Йекла. А тут все не свое, все чужое.
- Ты не плачешь, - явственно слышала она. - Ты уже никогда не сможешь плакать. Твои слезы застынут. Здесь слезы сразу стынут.
Она без сил вытянулась на льду.
- Господи боже мой, - простонала она.
Одна за другой уходили минуты, и с чувством бесконечной отрешенности она сознавала, что ей трудно держать глаза открытыми.
Минуты бежали, тянулись, складывались в густой пучок дымных лучей, струящихся к бледно-желтому солнцу, и наконец она услышала резкий хруст, с которым треснул ее обретенный покой.
В глаза ударило солнце, свет. Факел, много факелов, и голоса, голоса. Огонь выхватил живое лицо, сильные руки поднимают ее с земли, что-то делают с ее щекой, вся щека мокрая. Кто-то держит ее и растирает лицо снегом. Смешно - снегом!
- Мария Хосе!
Это Август Стринберг и с ним двое незнакомых.
- Детка! Мы ищем вас уже два часа! Роб чуть с ума не сошел.
Память быстро вернула на свои места пение, факелы марширующих клубов. Она забилась в руках Стринберга и испустила тихий, протяжный вопль.
- Вытащите меня отсюда. Я хочу домой. Домой! - Ее голос сорвался в пронзительный крик, от которого у Робина, бежавшего по соседней галерее, кровь застыла в жилах. – Маньяна! Завтра же! - ничего не сознавая и не сдерживаясь, кричала она. - Tomorrow! Tomorrow!

6

Дом, томившийся у пыльного полотна дороги, вкушал золотую солнечную щедрость и млел от зноя. Две бестолково-суматошливые птахи искали холодок на дереве перед соседним домом. Был майский полдень.
Вытянув на подоконнике руку и уткнувшись в нее подбородком, сверху сонными глазами смотрела Мария Хосе, и в поле ее зрения попадали посверкивающие на солнце пылинки, колеблемые теплом, которое сегодня впервые стала отдавать прогревшаяся земля. Под ее взглядом старенькая Испано-Сюиза одолела рискованный поворот, и рывком остановилась. Она ни звуком не отозвалась на происходящее, и
минуту спустя знакомый свист разорвал тишину. Мария Хосе улыбнулась и сощурила глаза.
- Доброе утро.
Из-под крыши автомобиля вывернулась голова.
- Утро ты уже проспала, Мария Хосе.
- Неужели? - с притворным удивлением сказала она. - А может, ты прав.
- Что делаешь?
- Ем зеленый персик. Приходи на похороны.
И хотя дальше голове некуда был поворачиваться, Ник все же постарался - и увидел ее лицо.
- Вода уже теплая, Мария Хосе. Не хочешь искупаться?
- Вставать неохота, - лениво вздохнула Мария Хосе, - но уж ладно, попробую.

 (с) vanda.